СледующееПредстоящее событие

Путешествие Короленко в Дивеево, Понетаевку, Саров, Арзамас

Среда - 15/06/2022 23:24
Доканчиваю это письмо уже в Арзамасе. Это для нас -- начало культуры. Трудно представить себе что-нибудь томительнее того, чем был для нас вчерашний день. Страшный зной. Дороги разбиты в глубокую, мельчайшую пыль, и при этом ветер, теплый, удушливый, который несет эту пыль прямо почти черными тучами. Она лезет в глаза, в нос, засыпает целыми слоями.
А  Г  Короленко  1910 год
А Г Короленко 1910 год

Путешествие Короленко в Дивеево, Понетаевку, Саров, Арзамас


  15 июля 1903 года отцу исполнялось пятьдесят лет. В Кишиневе он получил первое приветствие "от интел­лигентного кишиневского общества", а вернувшись в Полтаву, застал множество поздравительных телеграмм и писем. Юбилейное чествование тяготило его. Горе, принесенное смертью матери, впечатления кишиневско­го погрома, недовольство собой вследствие бессилия го­ворить полно о всем виденном заставляли его стремить­ся уехать куда-нибудь, чтобы избегнуть чествования. 21 июня он писал жене в Румынию:

  ""Юбилей" мой грозит обратиться в какую-то затяж­ную болезнь. Продолжают приходить поздравления... "Волынь" (Газета, выходившая в Житомире.) доказала справками в метрических книгах, что я родился будто бы 15-го июня. Между тем, мои бумаги еще в банке и я не могу проверить этого по своему метрическому свидетельству. Во всяком случае в июле предстоит "повторение", и если я не удеру до этого времени к вам, то меня могут застигнуть чество­ваниями в Полтаве..."

  Чтобы отдохнуть и стряхнуть с себя тяжелые впе­чатления, он прибегнул к испытанному средству и 23 июня 1903 года сообщил жене:

  "... Решил совершить путешествие (недели полторы), ни на что не взирая, -- кончу или не кончу все, -- все равно, в известный день укладываюсь и еду. Давно не дышал воздухом большой дороги..."

  В товарищи по путешествию он позвал Сергея Андреевича Малышева, мужа сестры моей матери.

  "Дорогой Сергей,-- писал он,-- Саша говорила мне как-то, что ты не прочь был бы пройтись со мной куда-нибудь летним днем. Я теперь именно предпринимаю одну из своих экскурсий. Как тебе известно, предстоит открытие мощей Серафима Саровского (с 15-19 июля). Я у этого старичка уже когда-то бывал, но те­перь, пожалуй, любопытно побывать опять. С этой целью приеду к вам числа около 5-го, отдохну один день, и потом тронемся. Сначала в Пензу, потом наме­тим сообща пункт, с которого пойдем пешком. Для этого нужно следующее:

  1. Строжайший секрет. Ты никому не дол­жен говорить, что я приеду и куда мы отправимся. А то я теперь нахожусь в деликатном положении: по слу­чаю моего (увы! 50-летнего) юбилея каждый мой шаг попадает в газеты и, кроме того, все покушаются "чествовать". Недавно собирался съездить в Чернигов по делу. И вот в "Р[усских] ведомостях]" уже появи­лась корреспонденция, что в Чернигове "ждут писателя Короленко" и местная интеллигенция собирается чест­вовать оного. Поэтому я в Чернигов не поехал. Итак-- нишкни.

  2. Нужно для дороги:

  а) По котомке. Котомку нужно сделать из толстой парусины и клеенки (последняя, конечно, сверху). За­рываться должна клапаном. В том месте, где приши­ваются ремни, нужно подложить изнутри еще паруси­ну, втрое или вчетверо, чтобы от тяжести не вырвало то место, где будет пришито. Швы нужно сделать тол­стыми нитками, чтобы держали хорошо.

  Моя котомка, уже испытанная, имеет 10 вершков длины, 7 вершков ширины и 2 в глубину.

  б) По виксатиновому плащу -- непременно, по­тому что ночевать, вероятно, придется все время на от­крытом воздухе.

  в) Длинные сапоги и до паре каких-нибудь туфель на случай хорошей погоды и жары, когда в сапогах тяжело[...]

  Вот пока все. Главное -- пожалуйста, никому не говори. Если это попадет в саратовские газеты, то бу­дешь во мне иметь врага на всю жизнь..." (Короленко В. Г. Избранные письма. В 3 т. Т. l. M., 1932. стр. 193-194.).

  Уже с дороги отец писал Ф. Д. Батюшкову 10 июля 1903 года:

  "Пишу вам в вагоне. Вчера выехал из Полтавы, по­теряв много времени совершенно напрасно. Кажется, я уже писал вам о своих попытках отозваться на киши­невский погром. Их было две: одну послал в "Р[усские] ведомости]", где, по-видимому, она и не будет напеча­тана (Действительно, статья эта, названная автором: "Из переписки с В. С. Соловьевым", в то время не была напечатана в "Русских ведомостях" и появилась в этой газете под заглавием "Декларация В. С. Соловьева" лишь через несколько лет (1909, N 20).). Другую одолел для "Р[усского] бог[атства]" (Имеется в виду очерк "Дом N 13".). Вышло что-то сухое, обкромсанное и... опять едва ли все-таки пройдет. Польза одна: я все равно не мог ни о чем свободно думать, пока не отдал эту малую и плохую дань сему болящему вопросу... Теперь еду с со­вестью, освобожденной от него хоть до некоторой сте­пени. Зной стоит тропический. В вагоне 300, несмотря на раскрытые окна. К своему удивлению, я не особен­но страдаю от жара и не испытываю одышки.

  [...]Газетные человеки, слава те господи, не изве­щены..." (Короленко В. Г. Письма. 1888-1921. Пб., 1922, стр. 245-246.).

  В письме моей матери 14 июля из Тимирязево отец сообщал:

  "Мы едем до Шатков под Арзамасом, откуда идем на Понетаевку, Дивеево, Саров. Теперь 51/2 часов утра. Большую часть ночи мы с Сергеем провели на платформе вокзала. Часа два спали, завернувшись в плащи, с котомками под головами. На восходе солнца разбудил нас холодный ветер и движение вагонов. Пе­ред нами отправлялся целый поезд с вагонами IV класса. Беспорядок страшный: толпы народа, шум, крик. Жел[езная] дорога никакой заботы не выказала и сделала только одно: за место в IV классе дерет плату III класса" (Короленко В. Г. Избранные письма. В 3 т. Т. l. M., 1932. стр. 198-199).

  На следующий день он писал матери:

  "... Вчера мы прошли 18 верст со станции Шатки на Хирино, Корино (иначе называемое Вонячкой) и Поне­таевку. С нами, за нами, перед нами -- тянулись массы народа. Между прочим, много лукояновских мужиков. На наши вопросы они объяснили, что они охрана, идут к Сарову держать пикеты и кордоны[...] Я очень доволен экскурсией, на дороге успел пересмотреть (в вагоне) статью, которую отослал в "Русс[кое] богатство]" из Рузаевки. Теперь никаких забот у меня пока нет, днев­ника не веду (только самый краткий) и только вам пишу подробнее. Много, и очень интересного, останет­ся просто в памяти. Теперь меня интересует тот момент, когда мы, вместе с другими богомольцами, подойдем к Сарову[...]

  Отдыхаем в тени у дороги. Провожу этот день, как и предполагал. В Полтаву теперь приходят юбилейные телеграммы. Кажется, затевалось какое-то чтение[...] А теперь над головой у меня шелестят деревья, над доро­гой шевелится овес. Чудесно. По дорожке прямо на нас валит толпа мужиков, целый отряд. Оказывается, опять "охрана"... Недавно мы встретили странника, ко­торый шел из Глухова. "На тракту не дают остановки. Хотел переобуться,-- гонят. Ступай подальше переобу­вайся. Пастуха со скотом не пропускают..." А я было думал в этом Глухове, если там есть почтовая станция, бросить это письмо.

  16 июля.

  Вчера ночевали в деревне Зерновке, в крестьянской избе, вповалку с мужицкой "охраной". Наслушались всяких легенд и разговоров самого удивительного свой­ства, в том числе о "студентах". То, что по этому пово­ду толкуют наши хохлы,-- еще истинная премудрость в сравнении с толками этих мужиков. Они поднялись еще до свету, а мы вышли в пять часов. Теперь сидим в избе в селе Глухове, на большом тракту из Арзамаса в Саров. Уже издали мы увидали пикеты, шалаши, ка­раульных. В селе масса полиции, казаки, всякое на­чальство[...]

  У мостков на припеке сидят бедняги солдаты: "как бы кто не спортил моста"[...] По дороге среди богомольческого люда то и дело попадаются официальные лица. Едут, а иногда и шагают урядники, скачут земские на­чальники, сегодня проехал жандармский полковник и искоса поглядел на нас, троих странников, в городском костюме и не ломающих перед ним шапки[...]

  Пришли в Дивеево еще рано. В монастырских гости­ницах все занято. "Негде яблоку упасть",-- говорили мне какая-то счастливица, устроившаяся ранее.. Устро­ились мы поэтому в селе, в тесной каморке сапож­ника" (Короленко В. Г. Избранные письма. В 3 т. Т. l. M., 1932, стр. 199--204.).

  "... Сижу... под огромной елью, на опушке Саровско­го бора. Прямо передо мной -- часовенка, дальше  монастырь с его церквами и колокольнями, кругом -- на­род, расположившийся, как и мы, на земле под сосна­ми. Телеги, лошади, узлы, люди... Рядом с нами распо­ложились кубанцы в папахах (из Ставропольской гу­бернии). С ними -- женщины и один слепой. Стоянка им не понравилась, и они снимаются. На их место ста­новятся какие-то странные народы, с непонятным для меня наречием. Оказывается, греки и русские "из Тав­рии". Картина замечательно оригинальная: сосновый бор, сосны огромные, прямые, как свечи, между стволами -- фигуры в разнообразных костюмах и позах, многие молятся на колокольни монастыря, кругом ох­ваченного лесом[...]

  Полицейский, помахивая нагайкой, прогнал нас всех с прежнего места. Почему -- неизвестно. Мы перешли через дорогу и расположились под другой сосной. Невда­леке бьет человека в падучей. "Схватило", -- говорят кругом, и около больного собирается толпа. Небольшой коренастый мужиченко несет на руках взрослую боль­ную женщину. На ее лице страдание, на его -- какая-то скорбная озабоченность. Он смотрит, где сложить свою ношу. А ведь ему предстоит еще пронести ее сквозь страш­ную толпу к раке Серафима... Страшно подумать, что это за забота и подвиг! Двое глухонемых что-то кричат, ма­шут руками и спорят. Один указывает на монастырь, видимо, не понимая, зачем товарищ его задерживает... Хромой с страшно-усталым лицом дотащился до опуш­ки и ложится в виду монастыря. Все это больное, увеч­ное, одержимое тянется сюда, потому что здесь торже­ствуется память человека, который страдал доброволь­но всю жизнь, то простаивая до ран на ногах на кам­не то работая с грузом камней за плечами...

  Что исце­ления будут, -- это несомненно: такое страшное напря­жение веры не может пройти бесследно. Но подумать только -- какая это капля, два-три исцеления, на это море страдания, напряжения и веры. И наверное много жизней сократится от этих усилий[...]

  ... Лежу под сосной, лечу ноги, прикладывая вату с борной кислотой, раздавая то же лекарство другим под соседними соснами, и беседую. Солнце начинает са­диться, пронизывая косыми лучами зелень и пыль[...]

  Пение. Из лесу несут икону с хоругвями и крестным ходом. Народ усеивает опушку. Пыль застилает поля­ну так, что монастыря совсем не видно. Видна только часовенка, стволы гигантских сосен, уходящих в небо, и внизу маленькие фигуры людей с обнаженными голо­вами... Остальное -- сплошная пыль, в которой тонут очертания хоругвей... Из этой пыльной тучи несется глубокий звон монастырского колокола навстречу иконе[...]

  Несколько десятков часовенек повторяют то, что происходит в соборе. Наша часовенка пылает множест­вом свечей. Кругом по опушке бесчисленные огоньки становятся все ярче, по мере того, как угасает закат. В лесу, под самыми соснами, далеко вглубь тоже вид­ны огоньки; это больные, усталые, не могущие дойти до часовни, стоят на коленях, на своих местах со свечами в руках.

  Наконец, всенощная кончена. В лесу темнеет. В со­боре теперь давка: допустили прикладываться прежде всего больных, ждущих исцеления. Можно представить себе, что там теперь происходит... Весь воздух этой лес­ной пустыни теперь насыщен ожиданием, нетерпением, верой. Все стремятся "приложиться" к гробнице, -- только тогда паломничество считается законченным[...]

  Доканчиваю это письмо уже в Арзамасе. Это для нас -- начало культуры. Трудно представить себе что-нибудь томительнее того, чем был для нас вчерашний день. Страшный зной. Дороги разбиты в глубокую, мельчайшую пыль, и при этом ветер, теплый, удушливый, который несет эту пыль прямо почти черными ту­чами. Она лезет в глаза, в нос, засыпает целыми слоя­ми. При этом мужики сгребают ее валами с середины, оставленной для царского проезда. Этой серединой те­перь ехать нельзя, -- нас то и дело сгоняют на бокови­ны, изрытые страшными колеями[...]

  Тощие овсы жидки, сухи и в них уже пустили ло­шадей... Вообще неурожай страшный в этих местах, по которым теперь проехал царь. Заметил ли он и понял ли значение этой картины, этих засохших нив, этих ло­шадей, бродящих по неубранным полям?

  [...]Пишу эти строки в поезде (из Арзамаса на Ниж­ний). Третий класс набит битком. Во II неск[олько] свя­щенников, загромоздивших проходы своими вещами. Одно из первых впечатлений на дебаркадере: мужчина несет по лестнице больную женщину. Они были в Сарове, успели приложиться и едут обратно, увозя то же страдание...

  Видна Ока... Становится холоднее. Моя мысль не­вольно бежит назад к тем, кто теперь будет ночевать под моей сосной в Саровском бору. Что там будет? Пассажиры в поезде рассказывают о случаях большой нужды в хлебе. Теперь еще холод..." (Короленко В. Г. Избранные письма. В 3 т. Т. l. M., 1932. стр. 205-211).
 


© Короленко Софья. Книга об отце. Ижевск, издательство "Удмуртия", 1966.
© Арзамас.Фото: Подпись в нижней части фотографии: Вл. Короленко. На обороте штамп собрания Э.П. Юргенсона. Владимир Галактионович Короленко(1853-1921) - выдающийся русский писатель, публицист и общественный деятель. Автор фото неизвестен.
© OCR - В.Щавлев. 2022

Автор: Короленко Софья

Всего оценок этой новости: 5 из 1 голосов

Ранжирование: 5 - 1 голос
Нажмите на звезды, чтобы оценить новость

  Комментарии Читателей

Код   
подписка на новости

Будьте в курсе новостей от сайта Арзамас, ведите ваш емайл

Страсти, страсти, С небес спуститесь И в один суглук Соберитесь

Страсти, страсти, С небес спуститесь И в один суглук Соберитесь, Набросьтесь вы На раба Божьего (имя), Чтоб он обо мне Яро томился, Со всех троп и дорог Ко мне бы стремился, Часа без меня жить не мог И любви бы своей Ко мне не превозмог. Не мог ни жить, ни быть, ни дневать, Ни минуты,...

Опрос

Какой поэт написал стихотворение Наш Арзамас?

Вы не пользовались панелью управления сайтом слишком долго, нажмите здесь, чтобы остаться залогиненными в СУС. Система будет ожидать: 60 Секунд